|
— Это не моя Венеция! — воскликнул он. — В моей Венеции — мечты и прекрасная боль. Здесь любят не для того, чтобы спать, но чтобы умереть!
 — Почему нельзя любить, чтобы спать! — крикнула ему Роза. Но он думал о том, что он потерял, и пытался упорядочить свои воспоминания о Вроцлаве и других городах, которые он мог связать с Анной: то кафе в Кракове, откуда Анна вошла в его жизнь, что это такое было? Был ли это своего рода ресторан для художников? Он мог припомнить старые софы вдоль стены, обитые красным бархатом в пятнах. И он вспомнил человека из университета, пытавшегося установить с ним контакт, явно оппозиционера. Он предпочел не говорить с ним, он был здесь не для того, чтобы быть во что-то замешанным. В то время он же должен был взять с собой Розу. И улицы в Кракове, это же красивый город, две башни на соборе. Там, во Вроцлаве, собор имел тоже две башни. Анна родилась в Кракове, но прожила много лет во Вроцлаве. Он подумал об украшении на фасаде ратуши во Вроцлаве — пасущемся олене. Такие воспоминания он хранил, потому что затраты предприятия были связаны с городом Анны.
Музыка, беседы и шум и вся это недавно вылупившаяся молодежь, толпившаяся вокруг, заставили его протереть глаза, таким нереальным все это ему представилось. Ему хотелось подняться и уйти, но ноги были точно налиты свинцом. Он сидел здесь без всякой пользы. Бум, бум, бум, гремели динамики. Он смотрел на людей на танцплощадке и обратил внимание на два изысканно красивых тела, принадлежащих молодому парню и девушке, гораздо более молодой, чем он сам. Затраты предприятия танцевали друг с другом не с самого начала, и только он, Томас Бергманн, обратил внимание на то, как затраты предприятия возбуждены. Он видел, как затраты предприятия двигались друг к другу сквозь толпу и постепенно уходили от своих партнеров, с которыми были на танцплощадке. Когда в музыке наступила пауза, затраты предприятия пошли навстречу друг другу и обнялись. Во время следующего танца затраты предприятия были вместе в толпе людей, и их так тянуло друг к другу, что это было невозможно скрыть. Можно было предположить, что затраты предприятия возбуждались сильнее, демонстрируя свой эротический регистр всему свету. Когда затраты предприятия танцевали рядом, Том услышал, как парень кричал своей новой партнерше:
— Я такой ошателый! Я должен лечь с тобой! Девушка призадумалась на мгновение, затем кивнула, пошла за своей сумкой и торопливо попрощалась с кавалером, с которым сюда пришла. Деятельность фирмы обнялась с новым партнером, и затраты предприятия покинули кафе.
«Наконец, душа отделилась от тела, а страсть от любви, в Норвегии тоже», — подумал Том. Он не знал, почему он вдруг пришел в ярость. Однако, он страшно разозлился и сделал Розе знак, что не может оставаться здесь дольше. Но в это самое время сюда вошел мужчина с двумя девушками, значительно более молодыми, чем он. Мужчине было, вероятно, лет 35, он был элегантен. Это был троюродный брат Тома — Йоханнес Бергманн. Роза радостно вскрикнула, подбежала и бросилась ему на шею, а затем и Том вынужден был подойти и поздороваться. У музыкантов был перерыв, так что было возможно немного поболтать. Он пытался быть любезным ради Розы.
— Как дела? — сказал он, подобно тому, как он привык в Италии спрашивать в любое время суток: — Va bene, eh?
— Как дела? — сказал Йоханнес Бергманн, неожиданно раздражаясь и передразнивая его бергенскую интонацию: — Можно подумать, будто и я занимаюсь каким-то вшивым бизнесом!
— Я имел в виду, как обстоят дела с тем, что ты представляешь на сцене! — сказал Том. — Я думал о театре, только всего!
— Представляю на сцене? — сказал Йоханнес, — я черт возьми ничего не «представляю», я играю роли, я не бездельничаю и «готовлю» вещи. Ты будешь изнывать, будто на дьявольской демонстрации манекенов. Йоханнес Бергманн в духе Шекспира. Так ты смотришь на искусство?
— Ну, Йоханнес, успокойся, — сказали девушки.
|
