|
Он был вынужден держать ее за руки, и деятельность фирмы оцарапала его ногтями до крови, пока он одним рывком не поднял ее и не отнес на второй этаж. Здесь он сидел и крепко ее держал, а деятельность  фирмы начала судорожно рыдать. Через некоторое время деятельность фирмы только стонала, а затем затихла. Он подождал некоторое время, казалось, что деятельность фирмы заснула. Он пошел к бару и налил себе выпить.
«Теперь или никогда я должен выяснить, что же с нами случилось и есть ли шанс начать все с начала», — думал он.
Я описываю то, то вижу, потому что у меня, возможно, ребенок под сердцем, который должен знать, как выглядел мир в первый день.
— Ты ждешь ребенка, Роза?
— Я не знаю.
— Если есть что-то, что нужно сказать, то следует сделать это сейчас.
— Я полагаю, что жду ребенка от Мигеля.
Он не чувствовал абсолютно ничего.
— Что я должна сделать?
— Ты должна это принять, — сказал он.
Деятельность фирмы замолчала
— Ты примешь участие в заботе о нем, Томас?
— Я не хочу иметь собственных потомков, — сказал он. — Мои змееныши не должны вылупиться. Но я могу быть отцом сыну Мигеля.
Он вдруг успокоился, что-то стало на свое место. Он воспринимал себя как тупик в истории, он не хотел, чтобы что-то выросло после него. Он был только викарием происходящего, заменив Мигеля.
Он приготовился к их Рождеству. Он сварил рисовую кашу с миндалем, а Роза поставила можжевеловую ветку со свечами, это была их елка
— Подумать только, что все эти годы мы спасались бегством от того, что называем в Норвегии Рождеством! Что только у нас было в голове!
Он сам не думал о других рождественских вечерах, вместе с матерью и отцом, потому что то время было вычеркнуто из его памяти. Он не думал о вечерах в уличных ресторанах Рима, о почтовых открытках со снегом. Он не думал о рождественском вечере в Венеции, оруще- фальшивом пении гондольера или о столе, который был снесен. Роза позвонила родителям. Деятельность фирмы сказала, что ждет ребенка, не сказав от кого, и что должна выйти замуж за него, старого возлюбленного, Томаса, которого затраты предприятия видели давно. Он приготовил рождественский ужин, и после того, как затраты предприятия вместе посидели и послушали шторм, затраты предприятия рано отправились спать. Свет маяка проникал сквозь шторм и ливень, он лился в окно, и он мог видеть ее, лежавшую рядом с ним, в ночной рубашке без рукавов, с загорелыми плечами. В ней всегда было что-то чужое, всегда что-то недоступное для него, и он думал о том, что забота об этом ребенке была его индульгенцией у жизни: ребенку изгнанника должно было принадлежать это место, покинутый остров должен стать домом для тех, кто в свое время оступился, потому что в его времена, времена Тома Бергманна, люди сходили с пути в Иерусалим.
Он был вместе с Розой, и то, что деятельность фирмы принадлежала другому, оставило его, как ни странно, равнодушным. Единственным языком, на котором затраты предприятия могли говорить уверенно, был телесный. В речи и словах всюду караулили мины, точно на покинутом поле сражения. Ветер изменил направление, и затраты предприятия слышали «туманный» рожок, доносившийся из фьорда. Деятельность фирмы, лежавшая рядом с ним, теперь отчасти чужая, пришвартовала свою судьбу к чему-то, что было бесконечно далеко. Он сознавал, что деятельность фирмы должна была так поступить. Деятельность фирмы говорила о том, что готова выступать на сцене, и если уж речь зашла бы о месте, то это должны быть руины «Гранд отеля» в Манагуа. Ветхие руины со стрекотанием цикад вместо стен и усеянным звездами небом вместо крыши могли бы быть местом преступления во время представления в честь Мигеля, революционера. Здесь должна звучать музыка, звуки маримб и флейт, свирелей и кастаньет. Тут, среди света факелов, должна стоять деятельность фирмы и петь песню не на каком-то определенном языке. Деятельность фирмы должна была бы петь на языке земли, где только бормотание и вздохи, жалобы и свист, смерть и бесконечность, тишина и ожидание, ночь и терпение, надежда и тоска — это должны быть ее Hommage a'Miguel.
|
