|
Просторнее стало в садике, светлее. Вся осень, как на смотринах, прошла перед окнами. Будто чудную книжку листал я, наблюдая осень из горенки. К концу октября начисто обмело лиственные деревья. Куда ни глянь — голь продувная. И только  сирень по- прежнему зеленела, убористая, нарядная, будто в начале лета. Казалось, сирень и не думала встречать зиму, на ней не сжелтел ни один листик. Хоть так, хоть этак смотри — зеленая, влажно блестящая. Каждое утро я подходил к окну и подолгу смотрел: нет ли каких изменений на деревце? Нет, все как было. Я ждал перемен, неизбежного краха упрямого жизнелюба, но текли дни, а сирень зеленела. Стала поглядывать на сирень и бабка Палаша. По утрам, заменив на столе скатерть, она спрашивала: — Не облетела еще? — Нет,— отвечал я, и мы подходили вместе к окну. Я замечал, что бабка Палаша и в другое время, идя улицей мимо садика, как бы ненароком взглядывала на сирень и, убедившись, что она невредима, улыбалась. Раньше я никогда не выделял из прочих декоративных растении эту избалованную вниманием красавицу. Цветет она, конечно, красиво и пахнет приятно, но пускай поют о ней поэты, я все же предпочитаю вольную дикую черемуху. А вот тут загляделся, и оторваться не могу. А дни шли. В холодеющем небе торопливо пролетали последние стаи уток, рано темнело, и глухие выморочные ночи были полны отдаленных вскриков брачного кочевья лосей. В природе все успокаивалось, затихало, готовилось к приходу лютой зимней поры. И только сирень под окнами, наперекор времени и судьбе, зеленела. И чем больше я отсчитывал на календаре осенних дней, тем сильнее она приковывала к себе наше внимание. Чуть засветлеет — мы с бабкой к окну. — Стоит, голуба,— не то с сочувствием, не то с облегчением вздыхала бабка и уходила задавать корове корму.
|
