|
Поэтому мне стало понятно состояние старика, и чтобы как-то смягчить его, я с готовностью заявил, что ружье могу вообще не брать, если этого он захочет. — Пошто не брать? Только стреляй да знай меру,— глухо отозвался из-за двери Василий Экономист. Я повесил на гвоздь у порога взмокшую от ходьбы телогрейку, и мы с Леной прошли на веранду. Василий Экономист сидел к нам спиной против  распахнутого настежь окна и медленно вращал за ручку пудовую дробокатку. На веранде стоял оглушительный гром, звякали стекла, на полу приплясывали стулья. На подоконнике рядком теснились почерневшие гильзы, на столе — всевозможные баночки и мешочки. Увидев все это, Лена просияла: батя готовится к охоте. Вышли мы в полночь. В небе по-весеннему ярко горели звезды. С недалекого, затопленного полой водой болота доносились какие-то непонятные ухающие звуки. А потом над головой послышался свистящий шум — мы догадались, что там, в невидимой вышине, неслись, спешили к родным гнездовьям утки. Лебедовушка — старинное глухариное токовище. Когда-то на него слеталось до двух десятков глухарей. Но сейчас ток обеднел. Василий Экономист утверждал, что его разорили хапуги и браконьеры. Мы двигались по темной, как ущелье, просеке. С обеих сторон вытянулись к звездам мшистые сосны. Под ногами похрустывала смерзшаяся листва. Пахло озерной свежестью и березовым соком. В лесу господствовала тишина. Напрасно мы пытались что-нибудь услышать. Когда мы останавливались, нам казалось, что мы оглохли. Василий Экономист, грузно продавливая каблуками подстывшую землю, шел впереди. Я едва различал его силуэт с закинутым за плечи ружьем. Лена часто отставала и замирала; ей хотелось во что бы то ни стало первой услышать глухаря. Поднявшись на бугор, Василий Экономист приставил к дереву ружье, закурил трубку. Мы, насколько позволяла видимость, осмотрелись. Справа по крутой гриве высился вековой бор с коряжистыми стволами, слева, в немой пустоте, раскинулось моховое болото. Это и была Лебедовушка. Еще не светало, по приближение утра уже чувствовалось во всем. Стало прохладнее, меж деревьев пластами наслаивался туман. Где-то далеко, должно быть, на той стороне болота, звонкой свирелью пропела утреннюю песню зорянка. — Слушайте,— шепотом предупредил Василий Экономист. Немного помолчал и так же тихо добавил: — На этой гриве играет один... Василий Экономист, прикрыв ладонью огонек, посапывает трубкой. Лена неслышно отошла в сторону и растворилась в темноте. Прождав полчаса, мы переменили место. И опять потянулись томительные минуты ожиданий. Сквозь кроны сосен па востоке узкой полосой заалела заря. Четко проступили очертания деревьев. Отделенные от земли густым туманом, они будто висели в воздухе. А глухарь всё не пел. Василий Экономист опять набивает трубку. Почему глухарь молчит? Неужто и этого, последнего, уже застрелили? Он запел, когда взошло солнце. Неуверенно, слабо, точно не желая омрачать плохой песней счастливое весеннее утро. Но чем выше поднималось солнце, чем больше в лесу было света, вопреки всем правилам, глухарь пел смелее и громче. Мы все трое подкрадывались к глухарю. Неожиданно заметили его посреди неширокой елани, не на дереве, а на прогнившей сухой валежине. Краснобровый монтник, распустив черный хвост, низко свесив округлые крылья, самозабвенно скрежетал и точил, вытянув навстречу восходящему солнцу натопорщенную, отливающую перламутром шею. Но почему глухарь приседает, почему садится на хвост и опирается на крылья? Я все пристальнее наблюдаю за птицей, слежу за каждым движением, улавливаю каждый звук — и вдруг догадываюсь: глухарь ранен. Вот почему он поздно запел! Какая великая сила понудила его в это славное утро покинуть надежный тайник и выйти на поляну? Что заставило петь свою, быть может, последнюю песню?
|
