|
Лукич приоткрыл дверь, позвал собаку: — Айда, милая, погуляем. Но Плаксе было не до гулянья. Тенью скатившись с крылечка, она бросилась шнырять по ограде, обнюхивая каждое бревешко, каждую щепку. II вдруг в темном углу под навесом, где стояла старая корзина с отжившими свой век внуковыми игрушками, раздайся писк. Плакса отпрянула, замерла.«Что это? Hey ж подвел Кузьма, не унес щенят,  куда следовало?» Плакса переступила, и снова кто-то тонюсенько пропищал. Щенок, как есть щенок! Угадывая злой подвох, Лукич решительно направился в угол. Возле корзины, словно окаменевшая, стояла Плакса, настороженно скосив набок голову, оттопырив висячее ухо. Лукич чиркнул спичку, посветил в корзину. Нет, щенков не было, одни драные плюшевые мишки да пластмассовые, с продавленными боками зайцы. Постоял, послушал — никто но пищит. Хотел уж было пойти, а тут в третий раз: «Пи-п...» Посмотрел Лукич под ноги и все понял: он и собака стояли на доске, а доска одним концом придавила резинового слоника со свистулькой на брюхе. Он, этот слоник, и пищал, когда на него нажимали. Пока Лукич вызволял из-под доски игрушку, собака просто валила его с йог. Так и лезет под руки, так и трясется вся от нетерпения. Лукич — в дом, а она — впереди него, прыгает на грудь, не дает ступить шагу. — На, придави тебя якорь! — выругался старик и кинул слоника Плаксе. А та — цап его этак нежнехонько поперек пузатого туловища и, задрав голову,— к двери. Скулит, царапает ее лапой, просится в дом. Едва Лукич открыл дверь — она со слоником живо под топчан. И давай там пичкать его да ласкать — только писк стоит! Чуть надавит, а он: «Пи-и...» И успокоилась, унялась. Второй день лежит Плакса под топчаном, изливает материнскую нежность, лижет, ласкает резиновую игрушку. До дыр скоро залижет. А Лукич второй день сам не свой. Чувство вины перед собакой тяжелым камнем гнетет сердце. Оказывается, как легко обмануть друга, если он бесконечно верит тебе.
|
