|
Пахнет не столько сам цветок, сколько его мелкая, густая, как мох, листва. И не то чтобы приятно, а так, что ни с чем не сравнишь. Тут все смешалось — и дух весеннего кедра, и аромат лесных ягод, и свежесть вызревших трав. Я привозил домой стародубы, и запах от них,  уже высохших, долго стоял в комнате и напоминал о тайге. Позднее я допытывался у ботаников, к какому роду- племени относятся стародубы, и мне сказали, что к горицветам. Так ли это — им больше знать, но для меня они были находкой, радостной редкостью. Ну, а раз я заговорил о редких цветах, то вернусь к па- чалу моего рассказа. Все время я помнил слова бабушки Вассы: «Тосковать станешь и искать пойдешь...» Это о лебедень-траве было сказано. Не то чтобы я тосковал, а искать, правда, всегда ищу. Нет, не лебедень-траву — просто цветы. И вот что однажды нашел. Принесли мне как-то в стеклянной банке с землей незнакомое растение и сказали: «Здорово цветет!» А чему бы тут цвести: голый усохший прутик, два тонюсеньких ответвления с узелками почек на сгибах да на верхушке до десятка сморщенных квелых листочков. Взял я его скорее из уважения, не спросив ни рода, ни названия, и убрал на верхнюю полку за книги. Пусть не мешает. С месяц или больше прошло времени, я уже забыл о цветке, только как-то вечером случайно взглянул в угол па стену и увидел алое пятно. Встал па стул, потрогал стену — чисто. А когда раздвинул книги — не поверил глазам: невзрачный прутик сиял огненно-красной звездой. Я поспешно вынул его, поставил на окно и полил. К ночи распустилось еще два бутона. Огромные, с отвисшими лепестками цветы маково рдели, отсвечивая на подоконнике, на шторах, па стекле,— необычные, невероятные, ни па что не похожие. A утром опали. Лепестки лежали тут же, вокруг банки и, казалось, еще обогревали серебристые прожилки корней своего родителя.
|
