|
Я присел рядом. Света отодвинулась, оперлась одной рукой о землю, а другой срывала махровые катышки клевера и раскладывала венцом перед собой. — Вот сколько ни замечаю, ты все одна, одна. Разве мало в деревне ребят? — Я не знаю, с кем играть. II как играть не знаю... Света взглянула на меня кротко, с какой-то неизъяснимой, прижившейся в глазах болью. — Не знаю, с кем играть,—  повторила она. Гибкие пальцы машинально перебирали цветочки клевера, на прозрачном виске напряженно пульсировала жилка.— Девочки, с которыми я училась в первом классе, на будущий год уже школу кончат... И опять замолчала, подыскивая нужные слова. Я заметил, как, вздрагивая, полукружьем выгнулась ее левая бровь, беззвучно шевельнулись губы. Света смотрела на меня беспомощно и доверчиво. Сказала, как бы оправдываясь: — Я в городе жила, в больнице, п у меня подружек нет... Я возразил: — Смешная ты какая-то! Говоришь о подружках, а сама все подальше от ребят да подальше. Подружиться — дело несложное, лишь бы желание было. — А если мне но нравится с ними! — вдруг воскликнула девочка.— Только знают жалеют. А я не хочу, чтобы меня жалели! Света осеклась, испуганно закрыла ладошками рот. — Громко я, ага? — Ничего, говори, как хочешь. — Нет, нельзя громко. Сейчас нельзя... Над пологим клеверным берегом, над пожелтелыми хлебами, над тесовыми крышами домов опустился вечер. Солнце утонуло за розовым бордюром далекого угористого леса. Из оврагов и гулких балок на поля неспешно наползали дымчатые сумерки. Остро запахло полынью. Во ржи азартно били перепела, где-то в ближнем логу женский голос зазывно кликал отставшую от стада корову. «Бом-бум» — глухо звякало железное ботало — в лугах паслась стреноженная лошадь. И в эту мирную музыку летнего вечера, из-за туманов, из-за реки незаметно вплетался зовущий кого-то звук одинокого, потерявшегося в лугах рожка. Света встрепенулась, стала на колени. — Что это? — спросил я. — Ти-нше! — умоляюще прошептала девочка.— Рожок заиграл. Он всегда играет, и я прихожу его слушать. Звук рожка, такой забытый и непривычный, медленно нарастал. Его напевные переливы, казалось, качались в воздухе и исходили от самих этих парных лугов; от журчащей в береговых супесях речки, от высокого емкого неба. Рожок пел о запахе весенней пашни, о шелесте берез, о ночном безмолвии полей и еще о таком, от чего хотелось, раскинув руки, припасть к земле и бережно поцеловать ее. Рожок побродил, попел над здешними лугами и потянул дальше. Он уходил, и все окрест замирало. Другие, наполнявшие вечер звуки стали малозначительны, при- глохли, п е мешали ему. Света, слушая, приподняла руки и держала их на весу, воздушно-легкие, трепетно-вздрагивающие, будто хотела взять нечто очень хрупкое и бесценно дорогое ей, хотела, да так и не решилась. Я боялся нарушить это состояние девочки, боялся, что она просто упадет, если разом оборвется пение рожка. Но звук рожка затихал медленно, точно уплывал в пространство. И чем дальше он уплывал, тем напряженнее становилось лицо Светы. Рожок вывел еле слышную последнюю поту и затих, истаял в сумерках. И еще какое-то время, уже после того как стих рожок, Света стояла в этой своей забывчивости, вся во власти исчезнувших звуков. Затем резко уронила руки, закрыла глаза. Плотно сомкнутые ресницы блестели влагой. — Пойдем, Света, уже поздно,— сказал я,— Потеряют тебя дома. Света меня не слышала — думала о чем-то своем. Я осторожно спросил: — Тебе плохо?
|
