|
Много ли, мало ли прошло времени — не знаю, но когда я преодолел дремоту, па улице было уже темно. В хлеву на тесном насесте перебранивались куры, где-то в соседском дворе мычала недоеная корова, а с берега тревожно доносилось: — Матрена, Матрена-а... Невмоготу стало скрывать тайну, и я побежал к бабке. Рассказал все, как было, и чтобы хоть как-то искупить вину, тут же предложил  сплавать к острову. — Нет уж, не поможешь ты мне,— строго сказала бабка,— Ступай лучше домой, а то увидит тебя, совсем не придет. А сама зашагнула в лодку, взяла шест и оттолкнулась от берега. Вернулась она часа через три, сняла у порога мокрые чеботы, бесшумно прошла возле моей кровати и, не раздеваясь, прилегла на лавку около печи. Тихо вздохнула и потерла, наверно, ноющие колени. — Может, мне сходить посмотреть? — несмело спросил я, не поднимая головы. То ли не расслышала бабка моего вопроса, то ли уклонилась от ответа, но заговорила о другом: — Она, эта ондатра, конечно, зверек, капелька невидимая. Кому нужна, кто на нее позарится? А для меня — все равно что скотина какая, голубок ручной. Ведь тоже ласку да привет любит. Приласкала — она и доверилась мне, понимать меня стала, даром что дн кушка. А теперь что получается? Обманули ее, выходит? Будет теперь на меня, как на зверя, зыркать, да и па других людей тоже... Она вздохнула и умолкла. Но долго еще ворочалась на лавке, с хрустом разгибая коленки, растирая их ладонями. Утром я проснулся рано. Тети Дуси в избе не было. Вышел на крыльцо и невольно замер, взглянув на огород: у самой воды между грядок сидела па корточках тетя Дуся и кормила с руки ондатру. Зверек по-заячьи поднимался на задние лапки, тянулся к ладоням хозяйки, а она, подавая резаную морковь пластик за пластиком, приговаривала: — Серенькая ты моя, ласковая моя. Обманули тебя, умницу... Но тут заскрипела калитка, и в огород воровски протиснулась нахальная голова козлухи Зорьки с обрывком веревочной петли на кривом роге. Тетя Дуся обернулась и грозно прикрикнула: — Кыш, сатана безрогая!
|
