|
А потом уже и рассвета дождаться не могли. Бабка Палаша ворочается на полатях, так и сяк ляжет, подушку перевернет на другую сторону, а затем, зная, что я тоже не сплю, осторожно осведомляется: — Жива ли она сегодня, христовая? Я подходил к окну, протирал  рукавом запотевшее стекло и, рассмотрев в сизом рассветном сумраке сирень, кричал с мальчишеской радостью: — Жива! — Вот ведь диво! — восхищалась бабка и слезала с полатей, чтоб самой посмотреть па сирень. И вот как-то уже в начале ноября ударил первый мороз. Термометр, приделанный к раме с наружной стороны, показывал ниже десяти градусов. Всю эту ночь из щелей подполья тянуло холодом, куржаком обросли отдушины в хлеву, и выперло бок у медного рукомойника, из которого я забыл вечером слить воду. Проснулись мы еще раньше и просто томились в ожидании рассвета. Я был уверен, что сирень погибла, и все же хотелось убедиться в этом воочию. — Неуж выстояла? — спрашивала с полатей бабка. — Не знаю...— неопределенно отвечал я, а сам испытывал желание сказать другое: «Да, бабка, выстояла!» Когда на улице немного посветлело, мы подошли к окну и вместе ахнули: сирень стояла все так же. Мы быстро оделись, пошли в садик и, не веря глазам, стали рассматривать деревце. Нет, чуда не произошло, сирень замерзла. Но как замерзла -- зеленая, в полном соку, не потерявшая за осень ни единого листика. Я прикоснулся к кусту — и вдруг он со звоном, как упавшая люстра, разом осыпался. Падая, листья раскатывались, точно льдинкн, и позванивали, будто стеклянные. Бабка Палаша подняла один, свернувшийся в трубку, льдистый, фиолетово-зеленый, сжимая в ладони, с хрустом раздавила его, а потом раздумчиво сказала: — Не видывала я еще такой гордышошки. Даром что не нашенская, не расейская. Из Персии, говорят, в давние времена завезли ее Черноморы на нашу северную землю. В полной красе ведь замерзла, милая... Я не знал, что ответить. Постоял еще немного и поспешил в дом писать этот рассказ.
|
