|
— Эх, зелен-корепь! — вздохнул Лукич. Он оторвал клочок газеты и долго не мог смастерить «козью ножку». Бумажка расклеивалась, табак сыпался на колени. «Бросать надо это дело,— рассеянно думал Лукич, запаливая неладно скрученную цигарку,— ведь нельзя курить, ишь, руки трясутся, а курю...» Лукич старался думать о чем угодно, только не о предстоящем, вспоминал давно умершую жену,  дочерей, внучат и многое другое, но все мысли упорно, как ручейки к реке, стекались к большой его заботе — к собаке и ее щенкам. — Эх, зелеи-корень! — повторил Лукич и тихо позвал собаку: — Иди ко мне, вольница, вместе подумаем. Плакса вылезла из-под топчана, подбежала к хозяину. Обдала жарким дыханием, лизнула горячим сухим языком руку и благодарно взглянула преданными глазами. Лукич ни с того ни с сего рассердился: — Ну чего уставилась, блудня? Иди давай, корми своих ненаглядных... Лукич докурил цигарку и принялся было скручивать новую, и вдруг его осенило: «А если... если податься к Кузьме?» Сгреб шапку, шумно пошел из избы. — Выручай, Кузьма,— сокрушенно сказал Лукич, когда сосед отпер ему дверь,— Девай куда ни на есть щенят у Плаксы! Как хоть, а выручай, не откажи в милости. Извелся я... И ушел к реке с опущенной головой. А когда поздно вечером вернулся домой, щенков у Плаксы уже не было. Как Кузьма умудрился взять их у собаки, Лукич не знал, да и знать не хотел, только ограбленная, лишенная материнства, Плакса металась по комнатам, разбрызгивая на половики скопившееся в сосках молоко. И вот подбежала к хозяину, в нетерпеливом ожидании остановилась против него, точно спрашивала: «Где щенки?» Лукич отвернулся, вышел и долго ходил по ограде, заложив отяжелевшие руки за спину. Подошел к провисшему пряслу, хотел поправить жердину, но услышал из дому приглушенное повизгивание и опять опустил руки. «Дай-ка выпущу ее сюда, может, на воле поразвеется».
|
