|
Лишь сейчас, кажется, она очнулась. Кончиками пальцев вытерла глаза, посмотрела па меня ясно и удивленно. — Что вы! Наоборот, мне хорошо. Только все это непонятно. — Что непонятно? — Ну все — и вечер, и небо зеленое, и музыка такая... — А кто играл? — Не знаю, ни разу не видела. Только слушаю каждый вечер. Мама говорит, что дедушка какой-то. А я думаю, мальчик... В это время от крайнего  огорода крикнули: — Светлана-а, пора домой! — Ну, я пойду,— сказала Света.— Мама зовет. У прясел она остановилась и с высоты угора еще раз глянула за реку. Нет, не видно музыканта. Темно уже. Несколько вечеров подряд я приходил к реке и неизменно находил там Свету. И неизменно в одно и то же время, когда спускалось за дальний лес солнце и облака мягко светились шафрановым светом, таинственный музыкант начинал играть на своем рожке. Он играл недолго, как раз столько, сколько за это время можно пройти невидимыми отсюда логами километр берега. За эти вечера мы со Светой очень сдружились. Мне казалось, что я был единственным человеком, которому Света без утайки поверяла свои мысли. И чем больше я к ней приглядывался, тем сильнее она озадачивала меня удивительно обостренным восприятием, чутким, бередливым сердцем, всегдашней взволнованностью. Уж не потому ли она и одна, без подружек? Они не понимают ее. Мы бродили в клевере, в россыпях незабудок, собирали фиолетовые гераньки и запашистые зонтики валерианы или сидели у самой воды и наблюдали за ласточками- береговушками. Вытянув острые крылья, они с лету шлепались грудью в реку, а потом в брызгах весело и стремительно взмывали кверху. Накупавшись и налетавшись, рассаживались обсыхать па провода. — Счастливые эти ласточки,— как-то сказала Света.— Летают они, летают и столько видят! Интересно ведь много знать, ага? Куда идут дороги? Что за речкой? А за лесом что? Вот курицы. Птицы называются, а не летают... Я рассказал ей маленькую побывальщину. — Слышишь, в осоке крякает кто-то? — Ну, слышу. — Это не утка — коростель. Так вот, этот коростель и летает, и плавает, если потребуется, а никогда не увидишь, чтобы летал или плавал. Пешком да тайком все. На юг, на зимовку, и то, говорят, большую часть пути пешком добирается. Потому что ему так удобнее: ноги у него длинные, сильные, бегает он здорово, а уж прятаться в траве — с любым потягается. Так что крылья ему даже не обязательны. Света призадумалась. Потом решительно возразила: — Глупый коростель: крылья есть, а не летает... И неожиданно задала мне вопрос: — А что такое мечта? Я не сразу ответил. — Понимаешь, это, наверно, все то, о чем ты думаешь, что желаешь. Ведь ты мечтаешь только о том, что тебя волнует, что дорого тебе, правда? — Ага. — Ну вот, значит, мечта — твои желания. Говорили мы о разном — о цветах и птицах, дальних странах и книжках и о многом другом, о чем она спрашивала. Но такие разговоры обычно начинались после того, как уплывал за холмы звук рожка. И кончались они с приходом Светиной мамы. А раз пришли на берег, просидели до потемок и рожка не услышали. Без него чего-то не хватало у реки. И привычные звуки были уже не те: скрипнет колодезный журавль — мы оглядываемся, будто никогда и но слышали, ударит женщина вальком по мокрому половику — вздрагиваем: звук по реке такой, ровно выстрелил кто. Скучно было без рожка, и мы, прислушиваясь, почти весь вечер молчали. Так и ушли домой, словно потерявшие что-то, ушли раньше обычного. Не играл рожок на другой и па третий день. Теперь мы и на самом деле потеряли что-то — у меня валилась из рук работа, и я не знал куда деться до вечера, Светлана стала молчаливой, рассеянной. Ходила по берегу, нетерпеливо поглядывала за реку, а потом садилась и безразлично наблюдала за сновавшими над водой стрекозами. Изменилась она и внешне — вся как-то сникла, глаза притухли. В один из вечеров Света на луг не пришла. Без нее и вовсе невыносимо стало у реки. Прождав час, я направился к Свете домой. Она лежала в постели. Мать с уставшими глазами сидела в изголовье и прикладывала к горячему лбу девочки мокрое полотенце. У окна снимала халат сельская фельдшерица. — Надо отправлять ребенка в больницу, Парасковья Васильевна,— говорила она матери.— Рецидив. А пока ставьте холодные компрессы. Фельдшерица, взяв чемоданчик, бесшумно вышла. Парасковья Васильевна кивнула мне на стул. — Худо ей,— сказала она.— Вон, в каком жару мается! Все о рожке говорит, пастушка какого-то зовет. Навыдумывали вы там с ней... Девочка прерывисто застонала, отодвигая руку матери, оперлась на локти и сбивчиво заговорила: — Мальчик, играй еще... Ой, иволга поет! Играй, мальчик. Ну играй же!..
|
