|
— Черт те что соблазнит... Спросонья-то, думаю — бандиты, какие... Ох, напужали вы меня! Я тоже сиял плащ, повесил его на штырь поверх каких-то мешков, сел на чурбан. Огляделся. Па черной степе иод рогожами топорщились берестяными поплавками сети, висело затворное ружье, весь иол и углы избушки завалены птичьим пером, картофельной кожурой, рыбьими  костями. Запущено все, неприветливо. От этого беспорядка, от костей, от птичьего пера, да и от самого незнакомца веяло какой-то дикой первобытностью. С чего бы это пугаться людей? Пусть даже ночыо. Да ладно, может быть, и вправду человек напугался. Сунай еще оставался па улице. Мы собрались помочь ему устроить на ночь лошадь, но оп быстро управился один и теперь, отыскивая в темноте дверь, зашаркал но стене руками. Незнакомец вздрогнул и снова схватил нож. — А ну, положи! — сердито остановил его Евсей Васильевич.— Нет здесь бандитов. Широкогрудый, с пышной сивой бородой и ростом под потолок, пригнувшись, чтобы не задеть головой матицу, старик грузно шагнул к двери. Незнакомец съежился, как от занесенной над ним палки, подтянул к животу колени. — Заходи! — крикнул дед в распахнутую дверь. Сунай переступил порог, поставил в угол ружье. И удивленно вскинул голову. — О, таежник здесь! — Ага, ага, таежник. Навроде таежника,— быстро откликнулся незнакомец, при этом опасливо зыркнув на дверь.— Много ли вас всех-то? — Все тут,— сказал за Суная Евсей Васильевич.— А надо будет — еще придут. — Оно понятно, конечно, так оно,— охотно согласился «таежник».— Дом лесной, хозяин — бог... Сунай в свою очередь тоже оглядел помещение, пристально посмотрел на незнакомца и, то ли уловив в тоне Евсея Васильевича раздражение, то ли сам заподозрив за всем этим какую-то скрытую нечистоплотность, уже без прежнего радушия строго и коротко спросил: — Кто такой?
|
