|
Еще затемно я поступал в окно деда Савватия. Заскрипели приступки полатей, в окне показалась взлохмаченная белая голова, а через минуту дед отпер калитку ворот. — Пошто в такую пору? Я рассказал про лебедя и попросил сходить со мной. Ничего не ответив, дед вернулся в дом, долго собирался и наконец вышел. Мы шли к озерку напрямую, по убродпетым кочкарникам и еловым густякам. Под  ногами жестко шуршали смерзшиеся травы. В сизом рассветном сумраке призрачно вырастали длинные прогонистые сосны. С нового подхода озеро открылось неожиданно, пустынное и немое, как зимнее ноле. Вся гладь его лоснилась и посверкивала ядреным льдом. Среды обеты камышинок одиноко ходил лебедь, постукивая клювом по льду, будто пробуя его прочность. Солнце пробилось между верхушек сосен, и косые лучи ого брызнули, но льду, как огненные искры. Но лебедь будто понял, что полынья больше не протает, и, вытянувшись на лапах, ударил лед грудью. Глухо ухнуло озеро. Потом еще ухнуло и еще, и так лебедь бился в безумном порыве до тех пор, пока не свалился, совершенно обессиленный, па холодный и крепкий, как литая глазурь, лед. Полежал и опять поднялся. Скользя лапами, опираясь то на одно, то на другое крыло, пошел к середине, все быстрее, быстрее и вдруг, отчаянно замахав крыльями, с криком взлетел! С трудом набрал высоту вровень с лесом, сделал круг и... точно срезанный дробью, отвесно сорвался вниз. Гулко выстрелил треснувший лед, многоцветным каскадом сверкнула на солнце фонтаном выплеснувшаяся вода... Я тихо сидел над лебедем. Гладил его шелковистую спину и безжизненные раскинутые крылья. Дед Савватий стоял в стороне. — Видишь, какие они, лебеди? — сказал он после долгого молчания.— Разбился, а все ж таки лед прошиб! Раненый он был, сынок, картечина в боку завязла... До смертной минуты по сдавался. Вот какая птица! Тогда я плохо понимал его слова. В памяти проносились события пережитых дней — счастливые грезы о Царевне-лебеди, подобно сказке, живое воплощение этих грез — и такой конец всему...
|
