|
— Ты что тут делаешь? — грозно спросил меня царь. — Горы смотрю, голубые горы! — в испуге закричал я и очнулся. Надо мной, расставив широко ноги, стоял Рома, по вовсе не в царской одежде, а в замшелом своем полушубке и мохнатой шапке, надвинутой на самые глаза. Рома-Медведко вызволил меня из снега и понес к островку ельника. — И какой тебя леший тут носит? Замерз ведь! —  сурово ворчал дед, прижимая меня к закуржавевшей бороде. — Ни-ск-коль-ко...— стуча зубами, отвечал я, а сам онемевшей рукой прятал в дыру сапога вылезшую портянку, чтобы не заметил дед да не подумал, что я вправду замерз...Вскоре запылал большой костер. Мои ноги, всунутые в дедкины варежки из собачьего меха, тоже пылали. Устроившись на мягкой хвое, я расправлялся с краюхой хлеба, время от времени благодарно поглядывая на своего спасителя. А он, медлительный и добрый, освещенный пламенем так, что черная борода его стала модной, как бог, священнодействовал над котелком, источавшим аромат охотничьей похлебки. Вот точно так я и представлял наши ночевки в горах, правда, еще рядом с дедкиным не было моего ружья да недоставало валенок на ногах... — Значит, царь, говоришь, я? — Царь, царь! — с готовностью отвечал я, зная, что Медведко не обидится на это. — Ну, а коли царь, то быть тебе царевичем! — весело заключил охотник и так непривычно, так широко улыбнулся, что длинные усы его едва не коснулись ушей. ГУСИ - ЛЕБЕДИ 1 Худой мерин, роняя с губ желтую пену, устало и беспорядочно бухал отяжелевшими копытами. С каждым шагом он низко кивал большой горбоносой головой и шумно пускал из ноздрей струп курчавого пара. Телега с плетеным коробом скрипела, крепилась на выбоинах, и мы то и дело хватались за ее борта — чтобы не опрокинулась. — Гои, Ретивый! — бодро вскрикивал Сунай, когда лошадь с ходу переваливала очередной ухаб. Сунай шел рядом с телегой. И у и проворен же, черт! Он прыгал через ямы так, что полы его плаща взлетали выше головы, не выпуская из рук вожжей, забегал вперед и оттаскивал с пути валежины, вскакивал на передок и поправлял на взмыленном крупе лошади съехавшую набок шлею. Над лесом клубились рыхлые тучи. От слабого ветра они податливо уминались, вытягивались и серыми лохмами путались в деревьях. В густеющих сумерках старая лесовозная дорога угадывалась лишь по просеке да по лужам, тускло поблескивающим в глубоких колдобинах. Но вот кончилась и эта дорога — она отвернула, ушла на заброшенные лесосеки — и Сунай, взяв лошадь под уздцы, повел ее через гари, лавируя между гнилыми пнями, долговязыми перегнувшимися горелинами да редкими молодыми лиственницами. Мы с Евсеем Васильевичем шагали сзади. Здесь, на гарях, по было грязи, но ноги сплетали полегшие заросли иван-чая, а с задетых ветвей лиственниц леденящим душем сыпались брызги. К ночи сырой промозглый воздух заметно остывал. В низинах скапливалась холодная белесоватая хмарь, и непонятно было: то ли это тучи совсем опустились на землю, то ли поднялся туман. Евсей Васильевич остановился, вытер шапкой лицо. — Считай, дружба, повезло, что попутчик нашелся. По этой гиблой дороге не добраться бы нам до Глухого ни сегодня, ни завтра. Куковали бы сейчас иод елкой...Старик был прав: повезло. Вчера, отправляясь на охоту на отдаленное лесное озеро, мы доехали иа попутной машине до деревин Вязинцы и оттуда предполагали двинуть пешком. А до озера оставалось еще ни много ни мало — тридцать с лишним километров, идти все тайгой и, конечно, тащить на себе тяжелые рюкзаки. Но пока расспрашивали у жителей, как лучше добраться до Глухого — раньше мы на нем не бывали,— узнали, что утром туда за мхом пойдет подвода. Мы разыскали возницу. Им и был Сунай, еще совсем молодой колхозник, подвижный, плечистый, с красивым разлетом батырских бровей. — Хорошо! — обрадовался Сунай.— Скучища тащиться в такую даль одному. Давай сюда котомки, в короб под сено спрячу. Из деревни вышли па рассвете, и вот день-деньской топаем на это заповедное озеро, уже давно ставшее для нас предметом горячих разговоров и вершиной охотничьих желаний.
|
