|
Чайки спускались к воде, что-то хватали и отчаянно улепетывали низом от наседавших товарок. В одном месте эти вздорные птицы затеяли драку. Они никак не могли поднять большую дохлую рыбину, выклевывали из нее куски, а куски жадно вырывали друг у дружки. Спор рассудила внезапно налетевшая скопа: разбойно врезалась в белое облако чаек, зацепила рыбину когтями и тяжело понесла к  высокой сухаре на берегу. А потом над озером уже никакого порядка не стало, будто виной всему были драчуньи чайки. Стан рассыпались, и птицы табунками, парами, в одиночку летели из конца в конец над камышовой равниной. Мы узнавали стремительных шилохвостей, черных грузных турпанов, пепельно-серых свиязей, крупных бело-коричневых крохалей и много другой утиной братии, которую свела на перепутье осень. Летали тут и кряквы. Сердце сладко ныло, и напрягался каждый мускул только при одном беспокойном зозо кряковой матки: «ах, ах, ах!» Мы разом оборачивались на этот крик и в любом табуне, на любом расстоянии узнавали упругие, тяжеловесные, какие-то по-особому красивые силуэты кряковых. Недаром, видно, народ назвал их благородными утками. От сонливой тишины утра не осталось и следа. Воздух гудел от хлопанья крыльев, свиста, гама, сумятицы. А ружья наши молчали. Всякий раз, заметив нас на открытом берегу, птицы заблаговременно отворачивали. Странно, но почему-то и не было особого желания стрелять. Мы были довольны тем, что видели, радовались, что сохранились еще места в сравнительной близости от городов, где в нетронутой первобытности протекает осенний пролет птиц. Только ради этого уже стоило добираться сюда. А настоящая охота не уйдет. Она впереди, и времени у нас достаточно. Лет стал ослабевать где-то часам к семи утра, а еще часом позже прекратился совсем. И опять на озере стало тихо. Одни чибисы резвились над кочкастой болотиной да вороны, вразвалку расхаживая по береговым отмелям, расклевывали ракушки. Мы развели костер, поставили варить суп из концентратов. И сами по себе потекли охотничьи побасенки. Так же сами по себе они и кончились, и разговор наш незаметно принял иной характер. — Вот скажи мне, дружба, почему столько собирается птицы на этом озере? — спросил Евсей Васильевич. — Ну, как объяснить? Наверно, все же потому, что озеро па пути пролета. Это раз. И мелкое оно, камышовое. Хватает всякого корма, ость где укрыться от ветра, от врагов. Чего еще надо? — Верно,— согласился Евсей Васильевич. Поскреб бороду и уточнил: — Почти верно. Только мне сдается, что главное тут безопасность. Ни корма, пи камышовые просторы не заманивают птицу так сильно, как безопасность от нашего брата охотников. Возьми вот, к примеру, озера Западного Зауралья. Все вроде налицо — и камыши, и корма, а не шибко же много валится на них утки даже в конце октября, в самую что ни на есть пору. Почему, думаешь? Да потому, что в это Зауралье устремляются охотники из десятков городов. Тысячи! Бедной птице присесть не дают. Мечется она, мечется, горемычная, да и айда туда, где поменьше бахают... Евсей Васильевич подложил на огонь можжевеловых прутиков, снял ложкой с супа пенистую накипь. Сидя на корточках, долго смотрел, как языкастое, бледное в солнечном свете пламя лижет мятые бока котелка. — Тем и спаслось Глухое, что оно далековато,— снова заговорил дед.— Железной дороги близко нет, машины тоже не ходят. Продолжали бы рубить лес — не было бы здесь этого царства. Так уж у нас повелось: где люди, где промышленность — там нет в природе изначальной красоты, а стало быть, нет ни зверя, пи птицы. И неуж настолько невозможное это дело, чтобы и то и другое вместе было? Дед вопросительно посмотрел на меня. Потом резко поднялся, засунул руки в карманы брюк, заходил взад-вперед у костра. — А браконьеры? — снова начал охотник.— Останови, если доведется, любого из них, загляни в подсумки. Пули Бреиеке и Жакана, пули круглые и картечь с горошину. На кого? На зайца, что ли? На лося, дружба. А ведь лось- то охраняется законом. Но кто увидит здесь хотя бы этого же Елькина, если одни охотоинспектор па целый район, а то и па два? Под его присмотром тысячи гектаров леса, сотни озер. Вот и попробуй поймай браконьера... Ладно, поймал, скажем. А дальше что? Протокол составить? Но браконьер-то ведь не лыком шит. Он — вор, а любой вор за здорово живешь в руки тебе не дастся. Если это грозит ему, он готов па все. Дело-то ведь в лесу... Евсей Васильевич шумно высморкался и сел. Я снял с тагана котелок, достал из рюкзака хлеб.
|
