|
В ушах словно вата — плохо слышу за спиной возбужденный голос Мусии:
— Ай, попался, паршук, ай, попался! Ослабь, ослабь, пусть пляшет!
 Я еще, сколько позволяла длина, отпустил леску, по вовсе не оттого, что слушал Мусию,— не мог удержать тайменя. А он и вправду «заплясал». Несколько раз метровая белобрюхая рыбина с горящими алыми плавниками выбрасывалась из воды, сверкая чешуей, перевертывалась и с грохотом падала назад. Пытаясь освободиться от крючков, кидалась и вправо, и влево, ходила кругами или вдруг останавливалась и стояла мертво, точно привязанная. Много раз я подводил к берегу непокорного великана и каждый раз вынужден был стравлять леску, как только он поворачивал обратно.
Но всему бывает конец. Устал и таймень. Тяжелого, обессилевшего, я завел его наконец между камней, и Мусия подхватил его под жабры...А потом мы долго сидели возле, него и не могли насмотреться. Темно-бурая, почти черная окраска спины плавно переходила в зелено оливковый тон на боках. По всему телу от головы до хвоста вспыхивали и гасли, как звездочки, разноцветные крапинки.
На воздухе таймень скоро уснул, и яркость его померкла. Теперь он стал просто рыбой. Отгорел, как мак, во всю силу своей живой красоты и потух. Я повернул его — и поразился еще больше: бок, на котором таймень лежал, поблек, выцвел до белизны, и на нем отпечатались черным следы от травинок. И только под могучим, по-прежнему прекрасным огненно-розовым плавником, в самой «пазухе», все еще жила, мерцая, последняя золотистая звездочка.
— Уснул,— сказал я.
— Уснул,— задумчиво подтвердил Мусия.— Самый красивый паршук.
|
