|
Днем, когда мы привезли к избушке мох и быстро разбросали его для просушки па поляне, Евсей Васильевич сказал: — Понимаешь, все думаю о Елькине. Вот никак не укладывается у меня в голове эта благость в природе, эта ее музыка — и разбой. Нунеуж в Елькине нет ничего такого, от чего бы екнуло, затосковало сердце? А наверно ведь нет. Лес для него — все равно что открытый чужой амбар —  заходи, бори сколько хочешь. И никто его не тревожит. Он даже при нас вон как орудует! Разве это порядок, когда по тайге преспокойно разгуливают такие ворюги! — Непорядок. А что, по-вашему, делать, как оградить леса от браконьеров? Сами же говорите, что в ведении одного инспектора тысячи гектаров угодий. — Что делать? Скажу. Как сам соображаю, конечно. Правильно, одним егерям да инспекторам тут не справиться. Надо контролировать леса охотникам-любителям. Пошире, побольше, чем сейчас это делается. Поехали мы, к примеру, сюда, а нам бы поручили посмотреть заодно, как здесь, на озере, все ли ладно? Ну и права, соответственно, дали бы. Хоть как дружинникам, что ли. В другом месте — другие охотники. И так везде. Понял? Едва дед умолк, как из леса показался Елькин. Сапоги, брюки, телогрейка его были вымазаны глиной. Он подошел к нам, бросил па землю тяжелый, пропитавшийся кровью вещмешок и, облегченно выгнув спину, откровенно заявил: — Барсучишек поковырял малость. Полно их тута! Штука эта наживная — сало все труды оправдает. Посчитай — топленое барсучье сало по базарной цене — пять рублей поллитра. А с иного поросюги этих поллитровок пять-шесть натопишь. И мясо к тому же. Беркулезники его с руками оторвут... Елькин заговорщически подмигнул деду: — Еще две семьи па примете есть, могу в пайщики взять... Дед побагровел. Схватил браконьера за плечи и принялся трясти его с такой силой, что, казалось, у того вот- вот отвалится голова.
|
