|
Дальше все происходило с непостижимой быстротой. Я не успел выломить из тына палку — на меня обрушился такой же шквал ударов, какой только что вынесла позорно удравшая Тайга. Я вертелся и подпрыгивал, кружился и приплясывал. Даже отмахнуться ни разу толком не сумел. Только повернусь, а Данила — цап за ногу выше сапога, развернусь — а он цап за другую! Брюки изорвал, руки  рассадил до крови. И щиплет-то как-то не по-гусиному, зверь. Долбанет да еще повернет! Вижу, худо мое дело. Сдернул я с плеча ружье да и хотел огреть хорошенько разбойника прикладом. А он так меня и ждал! «Ого-го!» — победно прокричал гусак и, замахав метровыми крыльями, полетел за огороды. Остался я посреди улицы, растрепанный, растерянный. Смотреть на себя стыдно. Из открытых окон слышался смех. Смеялись все — и взрослые, и дети... А вечером, за чаем, Степан Захарович, Мишкин отец, усадив меня, где помягче, говорил с плохо скрытой ухмылкой: — Таким страшилищем и живет Данила в деревне. Совсем отбился от рук, чтоб ему ни дна ни покрышки... Ни женщинам, ни ребятишкам проходу от него нот. Скотина — и та боится. Председатель давно велит отрубить ему башку да сдать в колхозную столовку, так ведь никто и ее берется! Так u живет... А ты пей, пей чаи-то! СЕВЕРНЫЕ РАССКАЗЫ 1. ПОСЛЕДНИЙ ШАМАН Работал я на Северном Урале. Летом — с геологами, а зимой ходил с охотниками. Охотники там не такие, как в городе, охота для них — работа. Бывал я с ними на зимовьях, в местах промыслов. Я расскажу о манси Мусии Турганове, старом суеверном человеке, с которым пришлось немало скоротать дней и ночей. Охотились мы в верховьях Северной Сосьвы. С первым снегом уезжали на упряжке оленей, с двумя собаками. ...Олеин легко тянут нарты но свежей неглубокой пороше. Мусия поет по-своему бесконечную песенку. Ноет про горы, про лес, про удачную охоту. Мерно покачиваются крупы оленей, болтаются как у собак, парные языки, мелькают проворные ноги. Мы сидим на нартах в малицах — одежде из оленьих шкур. Меня она стесняет — везде трет, жмет, руки и ноги будто связаны. Зато Мусия чувствует себя вполне нормально. Привычно погоняет оленей и все поет. Я знаю, чему радуется охотник: ему очень приятно видеть приволье родных лесов. Вдали виден высокий мыс. Лесистая гора клином вдается в береговую полосу реки. Быстро приближаемся к мысу, и я вижу на двух елях, как на столбах, темный лабаз — чамью. Недалеко от него к дереву приставлена лестница. Если ты голоден, нечем стрелять — лезь в лабаз, возьми что тебе надо. Но и сам оставь что-нибудь. Таков неписаный лесной закон. Мусия останавливает оленей, достает из мешка муку, соль, табак, направляется к лабазу. Лезу за ним и я. На стенах висят беличьи шкурки, веревки, ремни для упряжи, пара новых нярок — легкой кожаной обуви. На полке стоит деревянное ведерко с мукой, бутылка с порохом. Мусия дополняет припас для кого-то на черный день и вырезает ножом на притолке низкой двери знак. Теперь охотники будут знать, что здесь был Мусия и не нарушил лесного закона. И опять качаются наши нарты. Временами, взметая снег, из прибрежных зарослей выбегают дикие олени. Они мало похожи на своих домашних сородичей — дымчато-сизые, подтянутые, стремительные. Собаки с визгом устремляются за ними. — Гик! — кричит Мусия, и псы послушно возвращаются. Мяса нам пока не нужно, нарты загружены полностью. Незаметно темнеет. Долго еще едем в сумерках. У Мусии пет часов, по всегда ровно в шесть он откидывает на спину капюшон малицы, оглядывается и объявляет: — Пришла!
|
