|
— Тьфу ты, пропасть,—выругался Елькин, отодвигаясь в тень. Он затоптал окурок, наклонился к сетям и... — Куда собрался? Браконьер грузно осел на борт. Евсей Васильевич выступил из зарослей. — А ну обратно! — Опять... ты! — Елькин задохнулся от  ярости, сграбастал под ногами ружье, щелкнул затвором, — Убирайся, хрыч! Согрешу! Евсей Васильевич шагнул вперед. — Ты... ты что, стерва, жить не хочешь? — взревел Елькин и, пятясь, переступил в лодку, Евсей Васильевич шел на браконьера. Елькин одним прыжком вымахнул к черемухам, вскинул ружье. — Не подходи-и! По толкай на смертоубийство! Елькин пятился до тех нор, пока не уперся в частокол черемушника. Взблескивающий в лунном свете ствол берданки зловеще покачивался в его руках, глаза лихорадочно посверкивали. И когда Евсей Васильевич подошел к нему совсем близко, надавил на спусковой крючок. — Вот те!..— рявкнул Елькин и, безумея, закусил язык: из сизой пелены порохового дыма на него все так же неотвратимо надвигался могучий старик. — Дай сюда ружье! — потребовал оп. 8 К отъезду все было готово. Хорошо отдохнувший Ретивый нетерпеливо перебирал ногами и звякал удилами в зубах. На дно короба погрузили бочки с мясом и рыбой, бидоны с салом, сложили мешки, сети. Сверху все это завалили мхом. Елькин сидел на пеньке и отрешенно ковырял носком сапога землю. Сидел и, наверное, думал: «Вот влип так влип! И удрать нельзя. Что толку, все равно теперь найдут. Сам, балда, выдал себя, сказал фамилию. Да кто знал, что так обернется...» Дед перетянул воз ремнями, пристроил в нередок рюкзаки, ружья. Мы тем временем вымели избушку, оставили в ней весь запас сухарей, спички, нарубили дров. Дверь снаружи приперли плахой. Кто знает, теперь, может быть, люди сюда не наведаются до весны.
|
