|
— Ну вот, поохотились, и будет,— сказал Евсей Васильевич.— Садись давай, Елькин, в карету. Елькин — уже который раз за утро — взмолился: — Отпустите, милосердные, богом прошу! Бес меня попутал, теперича век ружье по возьму! — Бес-то бесом, да ты и сам не промах,— сухо отрезал Евсей Васильевич. Елькин встал и понуро побрел к телеге. Долго устраивался на мху, а  когда сел, вдруг резко повернулся к Евсею Васильевичу и желчно спросил: — Как же я тебя не ухлопал ночесь, стерва? Вместо ответа дед достал из кармана картечь из разряженного патрона и высыпал ее Елькину на колени... — Гоп, Ретивый! — весело крикнул Сунай, и телега дробно застучала колесами по выбитым корням. СОСНА За деревней на пологом холме среди ржи стояла сосна. Высокая, прямая, что тот дуб, о котором поется в песне. В комле эту сосну и три богатыря, взявшись за руки, не обхватят. И старая была — никто не помнил ее иной, поменьше, потоньше. Ствол у сосны снизу был серо-бурый, опаленный солнцем. Кора — хоть челн из нее вырубай — такая крепкая да толстая. И обглажена, залощена вся: тут и коровы терлись, и лошадей мужики привязывали, а то и просто прохожий топор свой бездумно всаживал в ствол. Но только крепче от этого становилась сосна, янтарной живицей затягивала рапы, на месте сбитой, обшарканной коры бородавчато нарастала новая. А выше бурой толстой коры ствол начинался гладкий, изжелта-красный, будто полированный, и блестел на закатном солнце чищеной медью. Ветки у сосны сохранились лишь на самой макушке — густые, курчавые. Они — как шапка, как колпак над сосной, сквозь них и неба не видно. Когда с полей дул холодный порывистый ветер, дерево глухо роптало на свою старость, выгибая, точно спину, занывшую перед непогодой, еще могучий, полный упругости ствол. И тихонько, будто на губных гармошках, пело, шелестя пленками оставшей у вершины коры, когда над хлебами струились пахучие воздушные течения.
|
