|
Незадолго до обеденного перерыва на комбинат позвонили из приемной горкома. Василий Егорович Инчутин вызывал к себе директора комбината. Немедленно.
Двойные двустворчатые двери кабинета распахнулись, и оттуда вышли, продолжая спорить на ходу, двое: оба высокие, плотные, с лысоватыми бритыми головами. Один из них, богатый усами, был председатель Приленского горсовета, прославленный партизан гражданской войны в крае.
— Проходи, ждет тебя,— обратился он к Петру.
Инчутин стоял за столом. Жестом показал на стул напротив себя. Сел сам и кивнул Петру, чтобы садился. Строго посмотрел на него и жестко спросил:— Дезертировать задумал?
Каких угодно слов ждал Петр, только не этих. Едва не задохнулся от возмущения, но ответить ничего не сумел.
— Сколько надо объяснять, что фронт и тыл едины! Что это не бумажный лозунг, а требование самой войны. Неужели это так трудно понять!..
 Это произнесено было едва ли не с отчаянием. И Петру стало ясно, что ни сердиться, ни обижаться он не вправе. И появилась надежда: можно убедить.
— Василий Егорович, я служил в армии... командовал взводом... я там пригожусь. Замена есть...
— Ничего ты не понимаешь,— ответил Инчутин как-то устало,— буду еще объяснять... Сам не знаю, зачем... Мог бы просто приказать... Ты командовал взводом. А здесь ты командуешь полком, да еще особым полком. Слушай, поясню! Наш край — подземная кладовая. Ученые говорят, вся таблица Менделеева. Ты инженер, должен понимать, что такое редкие металлы. Нужны, чтобы сварить сталь для орудий, танков, боевых кораблей. У нас золото, а мы пока живем в таком мире, где золото и на войне нужно. Многие тысячи людей работают в рудниках. Их надо обувать. Нам уже сказано: с Большой земли сапог не ждите. Это понятно: сапоги солдатам нужны. А тех, кто здесь кайлит вечную мерзлоту, обуть должен ты. Понял?
— Так есть же замена, Василий Егорович...
— Не заставляй меня снова серчать. За кого ты прячешься? За девочку только вчера с институтской скамьи. Сам солеными слезами плакать будешь, пока выдашь план... А девчонке разве по силам...
В дверях появился дежурный по горкому.
— Разыскал, Василий Егорыч. Военный комиссар у телефона.
Инчутин снял трубку. Лицо его снова стало строгим.
— Ты, военком, забыл свое место,— не отвечая на приветствие, резко бросил Инчутин.— При чем тут штаб округа?.. Никакого права своевольничать тебе никто не давал. И дать не может. И штаб округа тоже... А вот как: твое дело сказать — надо десять человек, сто, тысячу! А наше дело сказать тебе, кого брать. Понял?.. Немедленно изыми повестку у директора кожзавода!.. Что Котлов! С Котловым сам разберусь, моя епархия. В последний раз предупреждаю: ни одного коммуниста без моего ведома.
И положил трубку. Поднял глаза на Петра:
— И тебя предупреждаю. Больше не своевольничай.—
Потом как-то сразу обмяк и сказал негромко, вовсе стариковским голосом:— Ну иди, иди с миром. Не обижайся... Думаешь, не понимаю... Сидел бы я тут сам...
Со стремительной быстротой пролетело жаркое приленское лето. В сутках по-прежнему было по двадцать четыре часа, но в это лето их не хватало. В цехах смены продолжались не восемь, а десять, а то и одиннадцать-двенадцать часов. Из дому Петр уходил к началу первой смены и возвращался зачастую вместе с работающими во второй. Не раз вспоминались ему слова Инчутина о соленых слезах...
| 
