|
Так ведь был уже в загсе. А немного погодя снова пришел и еще одно заявление подал, не один подал, а вместе с ней, с Алей. Тоже все по совести, потому что в сердце, кроме Али, уже никого не было... А не слишком ли податливая совесть?.. Не слишком ли мягкое сердце?.. И к кому мягкое?.. К себе. А к Даше? А к Юленьке? Разве не об этом говорили ему на парткоме? Разве не об этом написана передовица «Правды», которую ему там почти всю зачитали?.. О нем эта статья написана, экономика так и называется: «Отец». Значит, не один он такой, если в «Правде», самой главной газете, специальную статью пришлось печатать...
И все равно, нельзя все  х под одну мерку. У него любовь, сердцу не прикажешь...
Персональное дело Петра разбиралось одним из последних. Такие самоочевидные дела всегда оставляют напоследок, чтобы не слишком ломать уже порядком уставшие головы. Все тут ясно и понятно: парень неплохой, но поскользнулся. Исправить трудно (как склеить черепки?), но на будущее остеречь можно и нужно. Партком правильно решил: выговор с занесением. Утвердить решение парткома и...
И так бы все и было. Но докладчик по делу Петра, изложив суть, решил постыдить его (для его же пользы, конечно) и малость переборщил.
Петр, услышав, что у него «нет ни стыда, ни совести», и узнав, что «на всех его поступках печать чуждого классового влияния», соскочил с резьбы и кинулся в атаку. Начисто забыв все советы и напутствия Анны Михайловны (она сидела тут же и с ужасом глядела на него), он заявил, что поступить иначе не мог, не имел морального права, и в доказательство своей правоты сослался на Фридриха Энгельса, который прямо сказал, что брак без любви безнравствен.
Вот уж Энгельса-то не надо было припутывать к своему делу. Лица всех членов бюро потяжелели. А самый темпераментный — начальник горотдела НКВД, пожилой багроволицый капитан госбезопасности,— грохнул кулаком по столу:
— Черт знает что такое!.. Котует,— капитан употребил более емкое выражение,— да еще Энгельсом прикрывается! Исключить!
Капитана с трудом успокоили. Поведение Петра сурово осудили и записали ему строгий выговор с последним предупреждением.
Петр был подавлен, удручен и обижен.
Обижен потому, что считал себя правым. Да, теперь, после того как его незаслуженно оскорбили и наказали почти самой суровой мерой, собственная его вина стала столь ничтожно малой, что ее как будто бы и совсем не было.
Обида искала выхода. Он был найден незамедлительно. Овеществился он в нехитром заявлении следующего содержания: «Убедительно прошу предоставить мне работу по специальности на любом предприятии по Вашему усмотрению. Согласен ехать куда угодно».
Такое вот послание отправил Петр в кожевенно-обувной главк Народного комиссариата легкой промышленности.
Отправил и стал ждать ответа. Через неделю пришла телеграмма. Петра вызывали в отдел кадров наркомата.
Конечно, в другое время Александр Ефимович нипочем не отпустил бы Петра. Сумел бы удержать. Но сегодня и сам он сидел нетвердо и не знал, чего ждать от дня завтрашнего.
Петр был уверен, что в отделе кадров наркомата непременно заинтересуются, какая причина побудила его написать столь категорическое заявление. И всю дорогу подыскивал объяснение: пускать в душу посторонних не было охоты. Как выяснилось, волновался напрасно.
| 
