|
Второй раз тревожно сжало сердце, когда в тридцать четвертом убили Сергея Мироновича Кирова. Значит, враги не только там. Враги есть и здесь, среди своих...
И вот теперь тревога ощущалась опять. Там, за границами нашей страны, снова неспокойно и час от часу становится все неспокойнее...
 Все явственнее проступало волчье обличье агрессоров. Япония оккупировала Маньчжурию — об этом Петру было хорошо известно по личным впечатлениям, а из газет он знал, что Италия захватила Абиссинию, Германия «присоединила» Австрию и с трусливого дозволения Англии и Франции поглотила Чехословакию... Все это было далеко за нашими границами и вроде бы нас мало касалось, но нет-нет да и закрадывалась мысль: можно ли хищника накормить досыта?.. Кажется, об этом же задумались и за рубежом. Начались подавшие добрую надежду военные переговоры между Англией, Францией и нашей страной, как надежнее остановить зверя... То есть мы про это думали: как остановить? Наши собеседники (другого слова для них, право, не подберешь) думали о другом. Совсем о другом. О том, как повернуть зубастую морду зверя от себя в другую сторону. В нашу...
Тревога висела в воздухе. И, конечно, не один Петр ощущал ее.
После бесславного конца пустопорожних совещаний наших командармов с английскими и французскими генералами и адмиралами произошло такое, о чем никто и помыслить не мог.
В Москву прибыл министр иностранных дел нацистского рейха Иоахим Риббентроп, и наша страна подписала с Германией договор о ненападении.
Когда Петр после утреннего обхода цехов вошел в учительскую, там спорили.
— Я ничего не понимаю в военных и государственных делах,— говорила старенькая Маргарита Семеновна, учительница естествознания,— но мне непонятна ваша горячность, Василий Степанович. Договор, как я понимаю, о мире, а не о войне...
— С кем? С кем договор?..— энергично жестикулируя, выкрикнул учитель математики и физики.
— Знаю, знаю...— согласно покачала седеющей головой Маргарита Семеновна.— А все же не нами придумано: худой мир лучше доброй ссоры.
— Мир!..— еще громче выкрикнул Василий Степанович.— Это не мир, а ловушка!
Положение не позволяло Петру оставаться молчаливым слушателем. право же обязывало не сорить словами попусту. Его слова должны быть вескими. Но много ли он знал, чтобы слова его могли звучать веско? Но он знал, по крайней мере, на что и на кого должны опираться.
— Вы сразу увидели ловушку, а правительство не сумело ее разглядеть? — укорил он Василия Степановича, но не переубедил его.
— Вам, Петр Николаич, трудно об этом судить по двум причинам. Да, да!.. И не извольте обижаться, извольте выслушать. Я в два раза старше вас. Мне было примерно столько же, когда меня послали на войну с немцами. Я их волчью повадку знаю. С тех пор затраты не подобрели... А вторая причина — у меня сын. Понимаете, сын!.. Ему двадцать лет. Его увезут первым эшелоном. Я не хочу, чтобы он истекал кровью в сыром окопе, как я четверть века назад!.. У вас нет взрослого сына, и вы не были на войне... Вам этого не понять!..
— И вы считаете, что надо не договариваться с немцами, а воевать уже сегодня?
— Я знаю одно: нельзя пускать разбойника в свой дом! Даже на порог нельзя пускать!..
| 
